Клыково расположено неподалеку от Козельска, на возвышенном берегу речки Серены. Прозрачные березовые рощи, поля и луга, высокое небо. В пяти километрах, за холмом – Шамордино. Вблизи Клыкова находится курган, место захоронения татар, убитых при осаде Козельска, «злого города», как они его назвали за то, что весной 1238 года он оборонялся семь недель против тьмочисленного Батыева войска, и козельчане уничтожили более четырех тысяч татар. Спустя века едва ли не злее татар Святую Русь опустошали большевики. Остались следы их разрушительной деятельности и на берегах тихой речки Серены. Разорено было поместье, превращен в руины храм, построенный в 1826 году владельцем этих земель поручиком Полторацким, опустело село Клыково... Со временем храм Спаса Нерукотворенного оброс кустами и деревьями...

В первые годы возрождения Оптиной была послана таинственная весть от Господа Клыкову и его храму... Одна из тогдашних жительниц села, заведующая почтой, ныне пенсионерка, Вера Ивановна Медведева, работая у себя в огороде, увидела некий дивный предмет летящий в синеве неба и сверкающий, как бы огненный, ковш. Он появился с востока. Трижды облетев руины храма, ковш стремительно ушел на восток. Это было за год до восстановления храма. А осенью 1993 года та же Вера Ивановна видела Спасителя, склонившегося в небе над храмом... Однажды был замечен и страж этого ч рама. Ангел небесный, он показался на миг летящим над речкой Сереной.

Храм был возвращен Церкви в 1992 году. Архиепископ Климент Калужский и Боровский благословил устроить Архиерейское подворье силами братии Оптиной Пустыни. По благословению владыки среди других перешел жить и трудиться в Клыкове послушник Сергий, который в 1994 году принял иноческий постриг с именем Феодосия и был рукоположен во иеродиакона. Настоятелем храма Спаса Нерукотворенного тогда был иеромонах Пахомий. Отец Илий благословил о. Феодосия побывать в Киреевске у матушки Сепфоры, спросил, знает ли он ее. Он сказал: «Знаю». Отец Илий прибавил: «Поезжай к ней. Она будет вас окормлять».

Но не сразу собрался отец Феодосии в Киреевск. «Через какое-то время ему понадобилось ехать в Москву с братом Сергием, будущим о. Никоном, на поиски благо­творителей, так как не было средств на восстановление храма, но решили сначала заехать в Киреевск, – рассказывает о. Михаил, – испросить молитв и благословения... Приехав к матушке, мы постучали в дверь и нас приветливо встретила ее дочь. Сергий пошел в комнату к матушке, так как его уже знали. Пошел за ним и я. Матушка спросила, кто я такой и откуда. Я сказал, что меня зовут иеродьякон Феодосии и что я из Клыкова, где восстанавливается храм».

Матушка Сепфора оживилась, радостно захлопала в ладоши и сказала: «Слава Тебе, Господи! Пресвятая Богородица! Из Клыкова приехали!» Потом стала расспра­шивать о Клыкове. «Я очень удивлялся, – вспоминает о. Михаил, – что матушка со мной так приветлива. Она разговаривала со мной, как с человеком, которого давно знает. Мне не хотелось ее утомлять, и я пытался выйти комнаты, но она меня не отпускала. Наш разговор о Клыкове продолжался до двух часов ночи. Она говорила, что будет там построено то и то, и свободно ориенти­ровалась в месте, где никогда не бывала. Слыша, как она называет будущие постройки, я изумлялся, зная нашу скудость».

Заметив его недоумение, матушка Сепфора решила ему напомнить, что она старица и не может вести пра­здных разговоров. Она сказала о. Феодосию, что у него два седых волоса в бороде и две маленьких родинки на правой ладони (она не могла этого видеть, так как была слепая). Обнаружив у себя все это, о. Феодосии понял, что матушка так вот обличила его помысел недоверия к ней. Узнав, что он строит в Клыкове деревянный дом, она сказала: «И строй, строй побыстрее... Я к тебе жить приеду».

Бываю так, рассказывал отец Михаил, что он ничего не говорит, не спрашивает матушку, а сидит возле нее и внутренне молится Господу и Богородице о чем-то, а матушка словно слыша его молитву, говорит ему то, что и есть ответ на его молитвенное прошение.

Отец Михаил знал, что к матушке заезжают оптинцы получить благословение на сбор пожертвований. Она молилась о них, и дело шло, Оптина восстанавливалась... Матушка спросила о. Михаила: «Ты знаешь, как блаженные строят?» Он ответил: «Нет». — «Вот как дети, – продолжала – кубики складывают, играючи, так и мы – молимся, а сами все кубики складываем, чтобы дело делалось». Отец Михаил сказал, что у них в Клыкове нет ни рубля и что вот и вот они едут искать средств для восстановления храма. Матушка

улыбнулась: «Все у вас будет, – и храм, и колокола, и домиков настроите, и забор сделаете... Я вас научу, как просить. Когда будете просить, не говорите «пожертвуйте», а «сотворите святую милостыню», и люди сами будут вам давать что имеют. Это слова священные... Сам Господь сказал: « Милости хочу, а не жертвы » (Мф. 12, 7).

«Мы на следующий день поехали, – вспоминает отец Михаил, – и в Москве зашли в первую попавшуюся контору, прося помощи по матушкиному научению... Нам дали столько денег, что можно было начинать восстанавливать храм. На обратном пути мы побывали у матушки, благодаря ее за молитвы».

В другой раз матушка Сепфора предсказала, что один из жертвователей подарит Клыковскому подворью машину. И даже научила, как выбрать из нескольких самую надежную. «Обращаюсь к ней с просьбой, говорит отец Михаил, – как нам не ошибиться, потому что машин много и все одинаковые...» Она отвечает: «Ну, ваша будет такая особенная: на ней крестик увидите, три троечки и число Ангелов»... И вот на второй машине я увидел крестик, нарисованный пальцем на пыльном капоте, а цифры, выбитые на кузове были те, которые и назвала матушка: 333144...»

О многом предупреждала матушка клыковских иноков. Однажды она сказала отцу Феодосию, чтобы он готовился к постригу в мантию, и посоветовала купить серебряный крест. Она спросила его, какое он хотел бы имя получить в монашестве. Он ответил, что ему нравится то, которое есть – Феодосии. «А что, – заметила матушка, – Михаил тебе не нравится?» – «Действительно, – рассказывает отец Михаил, – скоро владыка мне назначил постриг в мантию. А крест я себе купил нательный. Потом же выяснилось, что владыка сразу назначил хиротонию, и мне понадобился крест священнический, о котором и говорила мне матушка».

Как и сказал отец Илий, матушка действительно на­чала духовно окормлять насельников Клыкова. Ее поучения были не только практического характера (как, например, просить денег на храм и другие), но и чисто духовного, монашеского. Она говорила порой очень простые вещи, но здесь важно было то, что их говорит мудрая старица. Простое получало глубину и наполненность небесным светом.

Вот, например, неким инокам захотелось от суеты и разных забот убежать в какое-нибудь пустынное место. Когда матушке сказали это, она глубоко вздохнула, – да, она сама всю жизнь имела такое желание, очень естественное для монаха, но... «Радость моя, — сказала она, – пустыня везде». – «Где?» – «Вот», – коснулась она рукой груди. «В сердце?» «Да. Вот Он здесь с нами Господь... И Матерь Божия. Где их искать, если Они тут?»

Пожаловался инок, что трудно бороться с унынием. «Ты не отступай, – сказала матушка, – Пришел сюда – не оборачивайся. Хоть какое тебе горе, хоть какая скорбь, пусть ругают, бьют – никуда... Скажи себе: тут мое место, не поддамся. Пусть говорят о тебе что угодно. Бери на себя все... Да и от кого терпишь-то, подумай: все одинаковые... Твое дело – бегай да бегай по послушанию, ни о чем худом не думай. И не устанешь».

Спросили у нее, каким святым подражать лучше. «Се­рафима Саровского надо больше всех слушать, – сказала она о подвижнике как о живом. – А из давношних...» Она задумалась. «Давношние» – это великие монахи первых веков в Египте, Палестине, Сирии, Греции... Антоний Великий, Макарий Великий, Павел Препростый... Аммы Феодора, Сарра, Синклитикия... И продол­жила: «Э-эх, нам по-ихнему не жить, мы так не сможем. О них даже и говорить нечего – разве потянем? Помни близких: Амвросия Оптинского, Иоанна Кронштадтского... Собирай, кто поближе».

Кто-то вопросил попросту: «Как жить, матушка? Та­кое время, кругом одни искушения!» «Вставай с постели, – ответила она, – и подходи к Господу: «Господи Иисусе Христе, Боже наш, помилуй нас»... И проси все куда тебе и что. А то враг поведет. Выйдешь за порог там семь дорог, а тебе одна нужна... И молчи. Камешки в рот клади – и будешь спасаться. Встретится кто: «Что это с ним? Не разговаривает». А ты без внимания... Знай свое дело. И молитву держи: «Господи, Сокровище мое! Ты мое счастье... Ты мой покой... Пр­даюсь воле Твоей!» Не отходи от Него».

Она говорила, что монаху молиться – значит рыдать.

Раз пожаловались братия: «Уж больно суров и строг отец... Все ему не так. Стараемся, а никак не угодим. Что делать?» – «И хорошо, что строг!» – сказала ма­тушка. – «А как же? Я у вас на что грешный человечек, а иной раз, знаешь, как шумлю-то! Все старухи лежат да спят, а с этой что-то не так, – чего-то живет, зачем-то оставлена... Или для монахов, что ли? бить чтобы их? Ругать?.. Не-ет... Вас не ругают. Вас хвалят, а вы думаете, что вас ругают. Поняли? Как ребенка мать: и кричит на него, и за уши треплет... Вот и вы, – паства его, у него как родные дети. Он за вас перед Господом отвечает».

А однажды сказала: «Вы сюда пришли зачем? Бо­роться с врагом. Монастырь делать. Значит, всем нужно молиться друг за друга. Вон пошел брат: «Спаси его Господи, дай ему работы!» Другой трудится – и за этого помолись... Вот как нужно жить. Тогда вы братья будете все».

О сне говорила так: «Выспишься лишнее – погубишь себя... Мы всю жизнь не спали веселые были, здоровые!..»

И о еде: «Сила бывает не от еды, сила от Господа, – вот сила... Вот без Бога хоть объешься – все без толку. С Ним, с Ним, с Ним!.. Тогда и встанешь бодрым, и голодный пойдешь. Хоть и не ел – не ропщи, ты еще голода не видел. А Господь с тобой — и ты сыт».

Редко благословляла матушка на дальние паломничества: «Лучше тут где-нибудь... А по дороге все растеряешь, что и имел...»

Схимонахиня Сепфора в Клыкове

В Рождественский сочельник 1996 года о. Михаил, уже иеромонах, перевез матушку схимонахиню Сепфору из Киреевска в Клыково. Она приехала с монахиней Пантелеимоной. «На сотом году своей жизни, – говорит отец Михаил, – матушка справила новоселье, и с той поры мы стали жить по ее слову – «вместе»...

Привезя матушку, завели ее в только что отстроенный новый дом и сокрушались, помня ее старость, как она здесь будет жить. Но она себя мужественно и смиренно вела, хваля домик, «новую деревяшечку», как она его назвала. Матушку усадили на диван, укрыли ее пледом, так как печи топились в доме впервые. А я, сидя напротив, вспоминал о том первом разговоре и благословении, когда она сказала, что нам предстоит вместе жить».

Потом приезжали батюшки из Оптиной, видя все неустройство, предлагали матушке жить не здесь, а в монастыре. А она им объясняла, что вот Господь ей на старости лет вернул «деревяшечку». Как же не остаться здесь жить? Впрочем, многие думали, что она побудет денёк-другой и уедет назад в Киреевск. Но нет, этого не случилось. Не стала она покидать клыковских насельников.

Матушка в Клыковском храме

Мне нужно было бы сказать: «Ну, пусть стоит здесь, пускай спотыкают­ся», – а я недопонимала... Бывало, ничего не скажет сразу, а только потом: «Когда же мы научимся быть по­слушными?» И начнет из житий святых примеры приво­дить».

Шамординские сестры часто навещали матушку в Клыкове. Дважды побывала и она в Шамордине. Одна послушница рассказывает: «Я, глупая и самонадеянная, никогда не искала наставлений и руководства духовных стариц, даже с опаской о них думала, не в прелести ли они. И когда приехала мать Сепфора, я не сразу поспе­шила на кладбище, где она со всеми была. Но как враг ни старался, Господь не дал ему лишить меня животворных наставлений матушки.

Переборов свое нежелание, я все же пошла туда, и вовремя, так как они уже отъезжали. Матушка сначала не хотела со мной разговаривать. «Некогда, – говорит, – некогда». Но я, чуть не плача, просила хотя бы благословить меня, да и другие за меня просили. Матушка уступила: «Что там у тебя?» Я начала с главного, – какая я гордая, как превозношусь перед сестрами, не смиряюсь. Матушка спрашивает: «А ты старая или молодая?» Я искренне, как в миру считается возраст, говорю: «Старая, матушка, мне двадцать пять лет». Все рассмеялись, и матушка заулыбалась. Говорит: «Не гордись: будешь гордиться – пойдешь в ад. Трудись. Молись... Трудись, и гордость пройдет. Смотри на всех милым оком». А потом благословила, постучала мне по голове и говорит: «Ду­рочка, ну кто так разговаривает? Надо наедине». Они уехали, а у меня на сердце такая радость была, такой мир, как на Пасху! В пяток Светлой седмицы 1996 года, в празднование иконы Божией Матери «Живоносный Источник», я побывала у матушки в Клыкове. Сестра Н. просила меня пойти с ней. Сама я не чувствовала для себя необходимости в советах старицы, считала, что и так спасаюсь...

Когда мы пришли в Клыкове, у матушки было много посетителей, но нас пропустили. Вошла я к матушке. Она сидела в своей келии на постельке. Я встала на колени и начала объяснять свои искушения. Она очень строго отнеслась ко мне. Сильно и внушительно объяс­нила, что плохо, не по-монашески мы живем: не слуша­емся, не хотим трудиться, все делаем по своей воле. Так нельзя... Так мы погибнем. Расспросила она про монас­тырь, про устав, послушания. И хотя отругала меня и палочкой побила, но вселила надежду, что есть выход... «Надо взять себя в руки, – говорила она, – постараться монашескую жизнь свою наладить, молиться... Пятисотницу исполняй, сто пятьдесят молитв Богородице, «Отче наш» не менее десяти раз... Псалтирь читай для себя. Полюби Псалтирь, она такая сладкая, из нее и служба вся составлена... Молчи. Язык – дракон. Боль­ше молчи. Ни с кем дружбы не заводи. От бабушек келейных и прочих убегай... Устав о трапезе неправиль­ный у вас. После вечернего правила уже не должно есть, Дадут тебе конфетку или яблоко, ты и лопаешь сразу... Надо трудиться на полях, на огородах, а ты ленишься. Вышивать – это не послушание. Вышила что просят – и беги на поля трудиться».

На какое-то время матушка взяла мою руку и сильно на нее оперлась, так что мне даже больно стало. Прижала мою голову к себе и, пока я ей про монастырь рассказывала, она, как бы не внимая моим словам, прослушивала, словно врач, что-то там у меня внутри, в душе... Потом сказала: «Ты хороший человек, только глупенькая еще, отроковица, ничего не понимаешь. Но я очень рада, что ты хоть поняла, что не спасаешься, что дальше так жить нельзя. Прибегай ко мне».

Та же послушница привела несколько кратких настав­лений старицы, которые ей запомнились: «Не надо разуз­навать, что будет. Этим только разрушается молитва»; Никому не рассказывай, что говорила, как помолилась матушка Сепфора, – все потеряешь»; «Не обижайтесь, что я вас ругаю... Кто же еще отругает вас?»; «Хорошо, что матушка Игуменья к духовным отцам в Лавру не пускает – нечего надоедать батюшкам»; «Никуда из Шамордина не уезжать!»

После Крещения матушка сильно заболела и не при­нимала. Потом она уехала в Киреевск. Мы очень горевали, думали, больше не вернется, что за непослушание наше отнял у нас Господь это сокровище. Но матушка вернулась в Клыково на Страстной седмице. А на Светлой мы опять были у нее. Она принимала нас тепло и с любовью. Вот ее, как позже выяснилось, последние нам наставления: «Нет страшнее греха для монахини, чем уйти из монастыря и выйти замуж»; «О пристрастии к батюшке: сама ищи как защититься, то так, то этак попробуй, — что-то поможет... Это беда всех монашек».

В четверг Светлой седмицы, 1 мая, мы ходили к ма­тушке петь стихиры Пасхи. Матушка как никогда ласкова была с нами и утешала нас. Тогда мы не понимали, что она прощается с нами. Она сказала: «Будьте бор­цами. Вот наденут вам «хомутики» (так называла матушка параман), и будете борцами. Из Шамордина никуда! Держите обитель. Вы все – мои дети. Я за вас день и ночь молюсь. Молитесь так: «Господи, утверди сердце мое по Тебе горети!» Молитесь за старших и за начальство».